Алхимия II. Алкагест. Знаменитые трансмутации. Алхимические воззрения, представления и практики.

Алкагест

Итак, алхимики заявляли, что prima materia, первоматерия находится повсюду. Она считалась сущностью всех веществ, "субстратом", который "всегда остается одним и тем же"(. Это была мировая душа, мировой дух, квинтэссенция, из которой произошли все элементы.
Эту-то вездесущую и все же неуловимую силу алхимики и пытались поймать и заключить в философском камне. Чтобы выделить первоматерию - которая была не только летучей, но и чрезвычайно хрупкой, - они растворяли самые разнообразные вещества. Эти операции требовали величайшей осторожности - осторожности, какую и не думают соблюдать обычные химики, когда растворяют различные тела в кислотах. "Химики разрушают, - говорили герметисты, - а мы строим; они убивают, а мы воскрешаем; они жгут огнем, а мы жжем водой".
Эта "жгучая вода" и представляла собой мифический универсальный растворитель - алкагест, впервые упомянутый Парацельсом. В трактате "О членах человеческого тела" он утверждает: "Есть также дух алкагест, очень хорошо влияющий на печень: он поддерживает, укрепляет и оберегает от болезней своим действием находящееся в его досягании. ... Те, кто желает воспользоваться таким лекарством, должны знать, как приготовить алкагест". А в книге "О природе вещей" Парацельс говорит об эликсире, который способствует созреванию металлов и делает их совершенными. Тождествен ли этот эликсир вышеупомянутому алкагесту, не сообщается.
Но все эти случайные замечания едва ли принесли бы алкагесту славу, если бы не знаменитый бельгийский врач Ян Баптист ван Гельмонт (1577 - 1644), рассказавший об этой таинственной субстанции новые чудеса. Именно он заявил об алкагесте - который именовал "новым чудесным снадобьем", "огненной водой", "адской водой", - как об универсальном растворителе. Ван Гельмонт писал: "Это соль, благословеннейшая и наисовершеннейшая изо всех солей; тайна ее изготовления превосходит человеческое разумение, и один лишь Бог может открыть ее избранному". Одним из таких избранных, разумеется, был сам ван Гельмонт, клятвенно заверяющий читателя, что ему удалось получить алкагест. Алкагест растворяет все, с чем соприкасается, "как теплая вода растворяет лед".
На протяжении всего XVII и первой половины XVIII века алкагест искали многие адепты, и один из них даже собрал целую библиотеку сочинений, посвященных универсальному растворителю. Алхимик Глаубер, первооткрыватель сульфата натрия (до сих пор известного под названием "глауберова соль"), считал, что открытое им вещество и есть этот чудесный эликсир. Адепты, как правило, считали слово "алкагест" анаграммой, шифром, скрывающим в себе тайну изготовления эликсира. Поэтому Глаубер и использовал щелочь (по-арабски - al-qili) - ощелочил селитру.
Исследования в этой области неустанно продолжались вплоть до середины XVIII века - до тех пор, пока алхимик Кункель не объявил: "Если алкагест растворяет все тела, то он растворит и сосуд, в котором содержится; если он растворяет кремень, то он обратит в жидкость и стеклянную реторту, ибо стекло делают из кремня. Об этом великом природном растворителе писали многие. Одни говорят, что его название означает "alkali est" - "это щелочь"; другие утверждают, что оно происходит от немецкого "All-Geist" - "универсальный дух", или от "all ist" - "это всё". Но я полагаю, что такого растворителя не существует, и называю его единственно истинным для него именем - "Alles Ligen ist", "все это ложь"". Кункель нанес алкагесту смертельный удар: после его декларации упоминания об универсальном растворителе уже не встречаются в алхимических текстах. Адептам, все еще мечтавшим добраться до первоматерии, пришлось направить свои поиски в другие области.

Первые выступления против алхимии

"Искусство, которое добрые люди ненавидят и многие хулят"
Агриппа

Во второй части "Романа о Розе" Жан де Мён (ок. 1240 - 1305) заставляет Природу жаловаться на глупость и бестолковость тех алхимиков, которые ограничиваются в своей работе лишь механическими процедурами. Мён не сомневается в том, что изготовить золото возможно, но упрекает адептов за пренебрежение к духовной стороне "великого делания". Наука, лишенная морали, лишена для него и мудрости, и сама природа стыдится таких "ученых". Вместо того, чтобы следовать природе, они доверяются "многозначительным словам и парафразам".
Джеффри Чосер (1340? - 1400), который перевел "Роман о Розе" на английский язык, настроен более скептично. В "Прологе слуги каноника" мы читаем:

Когда бы пожелал, он всю дорогу
До Кентербери вашего, ей-богу,
Устлать бы мог чистейшим серебром
Иль золотом...
У нас самих кружится голова:
Их обманув, себя надеждой тешим,
Свои ошибки повторяем те же.
Опять, как прежде, ускользает цель.
Похмелье тяжкое сменяет хмель.
А завтра простаков мы снова маним,
Пока и сами нищими не станем.

Уже в эпоху Возрождения некоторые авторы осуждали алхимию, объявляя это "великое искусство" иллюзией и химерой. Самые яростные нападки раздавались с протестантского Севера. Здесь шли процессы обмирщения, церковь теряла власть, имущество ее конфисковали, монастыри закрывали. Для тех, кто стремился к уединению и созерцательной жизни, это было нелегкое время. Набиравшая силу буржуазия превыше всего ценила здравый смысл. То, что церковь прежде называла грехом, буржуа теперь стали именовать глупостью. Католики объединились с протестантами в борьбе против человеческой глупости - и находили ее проявления повсюду. Язвительные сатирики не щадили ни магов, ни, тем более, алхимиков. Благодаря изобретению книгопечатания алхимические трактаты стали доступны более широкой публике, и многие из тех, кто прежде слепо восхищался герметическим искусством, теперь, прочитав работы мастеров, сочли их глупыми и претенциозными.
Эразм Роттердамский (1467 - 1536), остроумием и легкостью пера превосходивший большинство своих современников, показывает в диалоге "Алхимия", что "нет смертного, который был бы разумен во всякий час или не имел своих слабостей. Алхимик ставит опыты на деньги некоего Бальбина - "ученейшего" старика, который "до крайности скуп на слова", - находя все новые и новые способы выманивать деньги у своего молчаливого друга. Чем больше Бальбин вкладывает в эту авантюру, тем теснее он привязывается к мошеннику, цепляясь за него, как азартный игрок за свои кости. Сперва алхимик просит деньги на покупку глиняной и стеклянной посуды, угля и прочего оборудования. Затем расходы возрастают. Потерпев неудачу, алхимик советует своему набожному приятелю послать в дар Богородице несколько золотых, ибо, утверждает он, "алхимия - священное искусство, и для успеха необходима благосклонность небес". Алхимик берется собственноручно доставить приношение в храм, но, разумеется, оставляет его в кабаке. Вернувшись, он снова берется за опыты - и опять неудачно. Оплакивая свое невезение, он сообщает Бальбину: "При дворе пронюхали, что мы с тобою делаем; не иначе как быть мне в тюрьме, и очень скоро... Упрячут меня в башню и до конца дней заставят трудиться на тех, ради кого и пальцем шевельнуть неохота". Ученый Бальбин начинает ломать голову, как защитить друга и отвести от него опасность.
Алхимик предлагает подкупить придворных, ибо они "жадны до денег". Так Бальбин теряет еще тридцать золотых. Наконец, алхимик ввязывается в неприятную историю: его застукали с женой соседа. Этот случай дает ему новую возможность облегчить кошелек Бальбина. Наконец, мошенника разоблачают, но теперь Бальбину ничего не остается, как дать тому денег на дорогу, чтобы поскорее отделаться от него. Эразму отлично удается портрет мудрого дурака, легковерного и наивного. Молчаливый и глубокомысленный Бальмин воплощает в себе особый тип глупца, ускользнувший от вниманиее менее наблюдательных современников великого сатирика. И впрямь, ученость и благоразумие могут отлично уживаться с глупостью(.
Себастиан Брандт (1457 - 1521) в своем "Корабле дураков" посвятил несколько нелицеприятных строк алхимикам-шарлатанам, прятавшим золото в мешалке, которой перемешивали расплавленный металл; не удивительно, что изумленные очевидцы находили золото в котле!

Да, не забыть: сверну тут речь я
На архидурье плутовство -
Алхимией зовут его.
Вот этой, мол, наукой ложной
И золото в ретортах можно
Искусственным путем добыть, -
Лишь надо терпеливым быть.
О, сколь неумные лгуны -
Их трюки сразу же видны! -
Кто честно и безбедно жили,
Все достояние вложили
В дурацкие реторты, в тигли,
А проку так и не достигли.
Сказал нам Аристотель вещий:
"Неизменяема суть вещи".

Брандт ссылается на "Метеорологию" Аристотеля, где тот утверждает, что искусственным путем изменять вещества вообще невозможно - можно лишь изготовить металлы, похожие на серебро или золото. Это заслуживает внимания, ибо средневековая схоластика (вытесненная ко времени Брандта платонизмом) опиралась именно на теории Аристотеля. Большинство аргументов против алхимии, таким образом, обнажали сухость и бесплодие схоластики, которая изжила себя и - особенно в своих крайних формах - выродилась в бессмысленные спекуляции и силлогизмы, основанные на ложных предпосылках.
Подобными силлогизмами не гнушались и авторы конца XVII века. "Если бы алхимия, - заявляет один изощренный схоласт, - существовала на самом деле, ее знал бы царь Соломон. Ибо разве не сказано в Писании, что ему была открыта вся мудрость небес и земли? Но Соломон посылал корабли в Офир за золотом. Кроме того, он собирал подати со своего народа. Если бы Соломон владел философским камнем, он поступал бы иначе. Следовательно, никакой алхимии не существует!"(. Апологет алхимии Иоганн Бехер выдвигает контраргументы, основанные на столь же праздной игре воображения:

Действительно, Соломон обладал всей полнотой мудрости. Но разве знал он до мельчайших деталей каждое дело, которым могут заниматься люди? Разве был он мастером во всех искусствах и ремеслах? Разве он умел рисовать, резать по камню, тачать сапоги или ткать ковры? Несомненно также, что он не предвидел многих изобретений будущего, таких как печатный станок или порох. Да и вообще, Соломон вполне мог обладать философским камнем. Неизвестно, с какой целью он на самом деле посылал свои корабли. Непонятно также, могла ли эта легендарная экспедиция на самом деле состояться в ту эпоху, когда еще не был изобретен компас. Известно, что германскому императору Леопольду I удалось получить золото. Но разве это заставило его вернуть из плаваний все свои корабли и отменить подати?

Книга Бехера вышла в свет в 1664 году. Значительно раньше, в 1572 году, гейдельбергский ученый Фома Эраст опубликовал трактат "Объяснения", направленный, главным образом, против Парацельса. Эраст - подлинное воплощение схоластического бесплодия и образец склочности. Посредством все тех же беспомощных силлогизмов он изо всех сил старается опровергнуть возможность трансмутации. Не веря в алхимию, Эраст, тем не менее, убежден в реальности ведьмовства. В своих "Диалогах" он злобно поносит доктора Иоганна Вейера, который осмелился утверждать, что ведьмы - это, по большей части, всего лишь несчастные женщины, страдающие душевным расстройством.
Отказывался уверовать в трансмутацию и Пьер ле Луайер, ученый судья из Анжера. В 1605 году он писал: "Что же касается трансмутации, то я не представляю себе, как обосновать ее с позиции разума. Металлы можно фальсифицировать, но не превращать... Раздувая [мехи], они истощают свои кошельки, они пытаются умножить все и не получают ровным счетом ничего. Да, я не верю, - и пусть простят меня философы, если соизволят, - не верю в то, что алхимики способны превратить в золото любой металл". Эту исповедь скептика ле Луайер опубликовал в увесистом томе ин-кварто, звучное название которого - "Беседы и истории о призраках, видениях и явлениях духов, ангелов, демонов и душ, предстающих перед человеком в зримом облике" - позволяет предположить, что в отношении других спорных материй автор настроен не столь скептично.
Многие схоласты, твердо верившие в реальность ведьмовства, заявляли, что все усилия алхимиков тщетны. Они не сомневались, что дьявол может являться в облике козла и что ведьмы способны превращаться в кошек, волков и улиток. Метаморфозы духов и людей были для них неоспоримым фактом, - однако доверчивые простаки, верившие в трансмутацию металлов, вызывали у них возмущение и гнев. Так, над сторонниками алхимии насмехался Пьер де Ланкр, знаменитый разоблачитель ведьм: "При таком изобилии герметических идей, - писал он, - во всем королевстве не должно было уже остаться ни одного больного, ни одного нищего, ни одного невежды. Какое несчастье для адептов, что одними идеями трансформацию не совершить!" Маг-неоплатоник Агриппа (1486 - 1534), автор трех книг "Об оккультной философии", поразил ученое сообщество своей эпохи, неожиданно опубликовав трактат "Тщета и ненадежность наук". Свято веруя во все чудеса, он окончательно запутался и принял радикальное решение: все попытки человека проникнуть в тайны природы - сплошное заблуждение. Отрекшись от своих убеждений, он внезапно заявил, что алхимия - не более чем безумие, и изобразил адептов "великого искусства" в трагикомических чертах. Ослепленный новыми предубеждениями, Агриппа не осознал, что эти люди, столь пылко отдающие все свои силы исследованию неведомого, заслуживают скорее внимания и сочувствия, чем насмешек. "Нет большего безумия, - говорит Агриппа, - чем вера в то, что можно выделить и удержать неуловимую субстанцию или овладеть невидимым и испаряющимся веществом. Но запахи угля, дыма, навоза, ядов и мочи становятся для них слаще меда - великим удовольствием. И это длится до тех пор, пока все их достояние, полученное от отцов, имения и вотчины расточаются, опустошаются, растрачиваются попусту и превращаются в дым и пепел. И вместо вознаграждения за свои труды, вместо груд золота, вечной юности и бессмертия, которым они посвятили все свое время и деньги, после стольких лет и расходов - под конец жизни их ждут старость, голод, лохмотья и паралич, полученный из-за ртути, которую они использовали в опытах. Они стали богаты лишь нищетой и столь убогими жалкими, что душу готовы продать за три фартинга. Метаморфоза, которую они хотели произвести с металлами, произошла с ними самими, потому как не алхимики они, а псевдохимики, шарлатаны, не доктора и магистры, а нищие бродяги, не целители, а ярмарочные торговцы - сброд и посмешище для честных людей. Они, не желавшие в юности жить по средствам, старятся среди своих химических бредней и, впав в крайнюю нищету, встречают отовсюду лишь презрение и насмешки; наконец, нужда толкает их на путь преступления, и они делаются фальшивомонетчиками. Потому-то это искусство не только было изгнано из Римской республики, но и запрещено постановлениями святой Церкви.
Весь сарказм Агриппы бледнеет по сравнению с язвительностью Питера Брейгеля, с чьего рисунка мастерски выполнил гравюру Хиероним Кок из Антверпена. Брейгель Старший (1525 - 1569), певец человеческой глупости, счел алхимика достойной моделью для своей излюбленной темы. Ужасный беспорядок в алхимической лаборатории отражает состояние ума ее владельца. Жена алхимика с пустым кошельком - воплощение немого отчаяния. Два ассистента выполняют указания мастера; один из них в дурацком колпаке, как нельзя лучше идущем к его тупой физиономии; на лице второго, истощенного и одетого в жалкие отрепья, написано явное отвращение и недоверие. Дети в поисках еды забрались в шкаф, но нашли только пустой котел. Через широкий проем в стене видна площадь перед богадельней; монахиня встречает новоприбывших нищих. Это члены семьи злосчастного адепта: совершив последнюю - и неудачную - попытку достичь своей цели, он бесследно исчез, и один из помощников привел его жену и детей в богоугодное заведение. Две эти сцены следуют непосредственно друг за другом, так как у одного из детей до сих пор на голове котел, найденный в шкафу. Персонажи Брейгеля - это аллегорические образы бесплодной учености, глупости, заблуждений и несчастья. Какой поразительный контраст с горделивыми герметическими аллегориями!
В столь же неприглядном виде предстает перед нами карикатурный доктор Раухмантель ("дымный плащ"), алхимик с гравюры Вильгельма Конинга, опубликованной на обложке памфлета в 1716 году. Мизерное количество жидкости, которое ему удалось дистиллировать, не внушает особых надежд, да и толстые пальцы алхимика явно не годятся для столь ювелирной работы. С огромными усилиями Раухмантелю удается выжать лишь пару капель, - красноречивый символ тщетности всех алхимических трудов! Трудно распознать в этом плюгавом невежде наследника таких великих светил алхимического искусства, как Роджер Бэкон или Альберт Великий. Раухмантель появился на свет, когда звездный час алхимии давно миновал и "священное искусство" превратилось в мишень для шутников и острословов. Но постараемся выяснить, столь ли разумной, как полагают многие, была "эпоха разума", ознаменовавшая собой восемнадцатый век.

Знаменитые трансмутации

"Несметные сокровища дарует тот,
Кто обращал ветви в золото,
А булыжники - в драгоценные камни"
из гимна Иоанну Крестителю

Луи Фигье, специалист по средневековой алхимии, в 1856 году писал: "Современное состояние дел в области химии не позволяет нам счесть трансмутацию металлов невозможной; на основе недавно полученных результатов и учитывая характер развития химии в настоящее время, можно предположить, что преобразование одного металла в другой достижимо". Впрочем, Фигье добавляет, что цель эта пока не достигнута. Схожую точку зрения выражал Марселен Бертло в 1884 году. Посвятив целую главу своего труда "Происхождение алхимии" сопоставлению алхимии с современной химией, Бертло пришел к выводу, что в теории эти две науки, хотя и не обнаруживают близкого сходства, все же не вполне чужды друг другу. "Алхимия, - утверждает он, - представляла собой философское учение, рационально объясняющее превращения материи". Кроме того, Бертло упоминает атомистские воззрения "тех, кто считает так называемые простые тела состоящими из некого числа аналогичных элементов, объединенных между собой, и стремится свести все эквиваленты простых тел к рядам числовых значений". Бертло ссылается на своих коллег - Шанкуртуа, Менделеева, Ньюлендса и Мейера, - которые пытались выстроить в систему все числа, выражающие атомные веса химических элементов, и говорит об арифметических проблемах, связанных с такими попытками.
"Трансмутацию", в которую верили Бертло и Фигье, осуществила на практике Мария Кюри, труд которой был опубликован в конце XIX века. Теперь мы знаем, что можно не только преображать одно вещество в другое - например, ртуть в золото, - но и создавать путем химических реакций новые металлы. Так воплотилась в реальность семнадцативековая мечта адептов, и нам остается лишь надеяться на то, что люди, владеющие ее секретом, никогда не утратят "чистоту сердца", без которой, согласно алхимикам, не может быть науки.
Обладали ли алхимики достоверным научным знанием о трансмутации? Трудно ответить на этот вопрос утвердительно, ибо алхимические принципы радикально отличались от научных. Чтобы развилась настоящая химия, нужно было искоренить герметические воззрения. В отличие от других древних областей знания - например, хирургии, которая постепенно совершенствовалась и избавлялась от заблуждений, - алхимию следовало отбросить целиком и полностью. Принципы хирургии поддавались научной корректировке; принципы алхимии же относились не к сфере научного познания, а к сфере философской мудрости, проникнутой мистицизмом. Главные ценности алхимии имели духовную природу; герметист был родным братом мистика.
Стоит, однако, вспомнить, что опыты адептов повлекли за собой множество впечатляющих химических открытий, - тогда как под грязными скальпелями средневековых хирургов пациенты выживали редко. Алхимикам не удалось открыть то, что они искали, - однако они совершили массу неожиданных открытий. И полезно будет перечислить хотя бы некоторые из них.
Альберту Великому (1193 - 1280) приписывается изобретение едкого кали. Он же первым описал химический состав киновари, свинцовых белил и свинцового сурика. Раймунд Луллий (1235 - 1315) изготовил бикарбонат калия. Базиль Валентин (XV в.) открыл серный эфир и соляную кислоту. Парацельс (1493 - 1541) первым описал цинк, ранее неизвестный. Он же начал использовать в лечебных целях химические соединения. Ян Баптист ван Гельмонт (1577 - 1644) ввел термин "газ". Иоганн Рудольф Глаубер (1604 - 1668) обнаружил сульфат натрия (глауберову соль), сочтя его философским камнем. Гамбургскому бюргеру Хеннингу Брандту (ум. в 1692 г.) приписывается открытие фосфора. Джамбаттиста делла Порта (1541 - 1615) изготовил оксид олова. Иоганн Фридрих Беттихер (1682 - 1719) стал первым европейцем, которому удалось получить фарфор. Блез Виженер (1523 - 1596) открыл бензойную кислоту. Эти примеры, перечень которых далеко не полон, наглядно свидетельствуют о том, что "ненаучные" исследования алхимиков пошли на пользу не только избранным адептам, но и человечеству в целом.
Учитывая это, теперь мы имеем полное право рассмотреть несколько случаев успешной трансмутации, выбрав самые интересные истории из числа тех, что записаны серьезными учеными-современниками, честность которых не подлежит сомнению, и подтверждены сильными мира сего, обмануть которых было бы не так-то просто. Отчеты об этих случаях производят поразительное впечатление, поскольку, как кажется, исключают всякую возможность мошенничества.
Иоганн Фридрих Швейцер, более известный под псевдонимом Гельвеций, один из самых ожесточенных противников алхимии, рассказывает, что в ровно полдень 27 декабря 1666 года в его дом вошел незнакомец - человек с лицом серьезным и честным, с властными манерами и гордой осанкой, одетый, однако, скромно, как пастор-менонит. Спросив Гельвеция, верит ли тот в философский камень (на что знаменитый доктор ответил отрицательно), незнакомец открыл маленькую шкатулку слоновой кости, "в которой лежало три кристалла вещества, похожего на стекло или бледную серу", и заявил, что это и есть камень и что такого количества достаточно, чтобы сотворить двадцать тонн золота. Гельвеций подержал в руке это таинственное вещество и поблагодарил посетителя за доброту, а затем стал умолять алхимика поделиться с ним хоть малой толикой камня. Алхимик наотрез отказал, после добавил уже более мягким тоном, что не смог бы расстаться с этим чудесным веществом за все богатства Гельвеция, "по причине, разглашать которую он не имел права".
Тогда Гельвеций предложил ему доказать свою искренность и провести трансмутацию. Незнакомец ответил, что вернется через три недели и покажет Гельвецию нечто удивительное. Действительно, он явился в назначенный день, но отказался проводить операцию, заявив, что ему не дозволено открыть тайну. Однако на сей раз он смилостивился и вручил Гельвецию крупицу камня "не больше рапсового семени". Доктор выразил сомнение в том, что столь крошечная песчинка сможет оказать какой-либо эффект. Тогда алхимик разломил зерно пополам, половину выбросил, а остальное вернул Гельвецию со словами: "Довольно будет с вас и этого". Тогда честный ученый сознался, что еще во время первого визита незнакомца ухитрился отломить несколько крупинок камня, но свинец под их воздействием превратился не в золото, а в стекло. "Если бы вы закатали свой трофей в желтый воск, - ответил алхимик, позабавленный этим признанием, - тогда он смог бы проникнуть в свинец и преобразить его в золото". Он пообещал вернуться на следующее утро в девять часов и совершить чудо... но не явился ни на следующий день, ни еще день спустя. Тогда жена Гельвеция убедила его приступить к трансмутации самостоятельно.
Гельвеций последовал совету незнакомца. Он растопил три драхмы свинца, поместил камень в оболочку из воска и бросил в растопленный металл. И свинец обратился в золото! "Мы тотчас же отнесли его к золотых дел мастеру, и тот сразу же объявил, что никогда в своей жизни не видел такого чистого золота, и предложил заплатить за него по пятьдесят флоринов за унцию". В заключение Гельвеций сообщает, что до сих пор хранит это золото как доказательство успешной трансмутации. "Да хранят святые ангелы Господни его [безымянного алхимика], этот источник благости для всего христианского мира! От всей души молюсь за него и за нас".
Известия об этом удивительном событии мгновенно облетели всю Европу. Спиноза, которого трудно назвать легковерным простаком, пожелал расследовать это дело. Он посетил золотых дел мастера, который испытывал золото Гельвеция. Отзыв ювелира был более чем благосклонным: при сплавлении серебро, добавленное к этому золоту, также преобразилось в золото. Этот ювелир, Брехтель, был чеканщиком самого герцога Оранского. Усомниться в его квалификации было невозможно. Трудно представить себе, чтобы он мог стать жертвой мошенничества или намеренно обманул Спинозу. Кроме того, Брехтель проводил анализ золота в присутствии многих свидетелей, заслуживающих доверия. Выслушав все это, Спиноза направился к самому Гельвецию. Тот показал ему золото и тигель, в котором совершил трансмутацию. На внутренних стенках тигля все еще оставались следы золота; и наконец Спиноза, подобно прочим, поверил в чудо.
В 1621 году профессор Мартини, читавший лекции в Гельмштедтском университете в Германии, принялся объяснять своим студентам, почему трансмутация невозможна. Один из студентов возразил воодушевившемуся профессору, прибегнув к достаточно тонкой аргументации, и завязался спор. Наконец студент потребовал принести ему тигель, печь и свинец, после чего под бдительным надзором самого Мартини и других студентов совершил трансмутацию: просто-напросто взял и превратил свинец в золото! Вручив сосуд потрясенному профессору, он произнес: "Domine, solve mi hunc syllogismum" ("Господин, опровергните этот силлогизм!"). Но Мартини было нечего сказать. В своем "Учебнике логики", опубликованном после этого события, он засвидетельствовал непоколебимую веру в достоинства алхимии.
В 1648 году некий адепт Лабужардьер почувствовал, что скоро умрет, и отправил своему другу Рихтхаузену в Вену письмо с просьбой приехать и забрать философский камень, который хранился у него в особой шкатулке. Рихтхаузен поспешно выехал в Прагу. Друга в живых он уже не застал, но шкатулку нашел. Граф Шлик, богемский дворянин, на службе у которого состоял Лабужардьер, заявил о своих правах на пресловутую шкатулку. Но Рихтхаузен подсунул ему копию, а настоящую шкатулку представил ко двору императора. Фердинанд III сам был алхимиком и был отлично осведомлен о том, к каким мошенническим трюкам прибегают его коллеги. А потому он принял все мыслимые меры предосторожности. При эксперименте присутствовал министр горнорудного дела граф Рутц, а опыт император производил собственноручно. Добавив в тигель всего лишь крупицу порошка из шкатулки Лабужардьера, Фердинанд превратил два с половиной фунта свинца в чистое золото. В честь этого достопамятного события была выпущена медаль. На ней был изображен солнечный бог Аполлон с кадуцеем Меркурия в руке. Надпись на медали гласила: "Божественная метаморфоза произошла в Праге 15 января 1648 года в присутствии Его Священного Императорского Величества Фердинанда III". Чтобы окончательно развеять сомнения, император произвел еще одну трансмутацию - и снова преуспел. Рихтхаузену был дарован титул барона Хаоса. Он забрал шкатулку и долго странствовал по всей Германии, устраивая показательные трансмутации в разных городах, пока не кончился чудесный порошок.
Вольфганг Динхайм, профессор Фрейбургского университета, относился к алхимии весьма скептически - пока под давлением фактов не вынужден был признать возможность трансмутации. Честь переубедить его выпала знаменитому шотландскому адепту Александру Сетону. Сетон узнал тайну трансмутации от некоего голландца Джеймса Хауссена, которого приютил у себя в доме после кораблекрушения. В 1602 году - явно не в добрый час - Сетон отправился в путешествие по Европе. После того, как он предоставил немало убедительных доказательств своей способности трансмутировать свинец в золото, его схватили по приказу Христиана II, курфюрста Саксонии. Несчастного адепта протыкали иглами, пытали расплавленным свинцом, жгли огнем, но все было напрасно. Палачи выбились из сил, а Сетон так и не открыл своей тайны. В конце концов ему удалось бежать с помощью другого адепта, польского дворянина Сендивогия. Но оказавшись на свободе, Сетон вскоре умер.
С Вольфгангом Динхаймом он встретился еще до того, как попал в темницу, во время путешествия по Швейцарии. Динхайм и Сетон плыли на одном корабле из Цюриха в Базель. "Вы всю дорогу смеялись над алхимическим искусством, - сказал Сетон своему попутчику, когда они наконец добрались до Базеля. - Я пообещал ответить вам; вы кое-что увидите. Я рассчитываю также убедить еще одну особу". Сетон имел в виду Цвингера, профессора медицины из Базельского университета, автора "Истории немецкой медицины". В компании этих двух светил науки Сетон направился к некоему рабочему с рудника. Цвингер принес с собой несколько пластинок свинца; тигель позаимствовали у золотых дел мастера; по дороге купили самой обычной серы. Рудокоп развел огонь в очаге. Сетон расплавил в тигле свинец и серу. Через четверть часа он сказал: "Бросьте эту бумажку в расплавленный свинец, но только точно в середину, чтобы ничего не попало в огонь". Один из профессоров выполнил указание. В бумажку, по словам Динхайма, был завернут какой-то желтый порошок; порошка было совсем мало, и толком разглядеть его не удалось. Еще пятнадцать минут смесь перемешивали железными прутьями. Затем огонь погасили. Свинец превратился в чистое золото. "Ну, - обратился Сетон к потрясенным профессорам, - что вы на это скажете, педанты? Видите вы эти неоспоримые факты и эту истину, которая сильнее всех ваших софизмов?" Золото разделили на части. Цвингер взял себе кусок на память, и эту реликвию в его семье бережно хранили на протяжении нескольких поколений. Но затем один из потомков профессора стал алхимиком и, потерпев неудачу, вынужден был продать это золото, чтобы расплатиться с кредиторами. К своему рассказу Динхайм добавляет: "Вы, недоверчивые скептики, должно быть посмеетесь над этим правдивым рассказом. Но я жив и всегда готов под присягой засвидетельствовать, что видел все это своими глазами. К тому же жив Цвингер. И он не будет хранить молчание, он подтвердит мои слова".
Умирая от пережитых мучений, Александр Сетон передал остатки философского камня своему освободителю, Сендивогию. Совершив множество трансмутаций, Сендивогий прославился не меньше, чем его покойный учитель. За ним послал император Рудольф II. В Праге Сендивогия приняли весьма любезно и с большими почестями. Придворный этикет требовал ответной любезности, и адепт счел за благо вручить императору некую толику философского камня. С помощью нескольких крупиц этого желтого порошка Рудольф II произвел успешную трансмутацию. В память об этом на стену зала, где совершался эксперимент, повесили мраморную табличку с надписью: "Да свершат и другие то, чего достиг поляк Сендивогий". Придворный поэт-алхимик Мордекай Делльский восславил это событие в напыщенных стихах, а Сендивогий получил титул советника Его Величества и медаль с портретом императора. Покинув Прагу, он после нескольких неприятных приключений добрался до Польши. В 1604 году его призвал к себе Фридрих, герцог Вюртембергский. В замке Фридриха в Штутгарте польский адепт совершил несколько эффектных трансмутаций, что весьма обеспокоило придворного алхимика, графа Мюлленфельса.
Чтобы избавиться от столь грозного соперника, Мюлленфельс внушил Сендивогию, что герцог намеревается бросить его в темницу, дабы выведать секрет превращения металлов. Памятуя о печальной судьбе своего учителя, Сендивогий не стал искушать судьбу и бежал из замка под покровом ночи. Но его перехватили слуги Мюлленфельса. Они ограбили злосчастного алхимика, отняли у него все ценности и, разумеется, философский камень. Супруга Сендивогия подала жалобу императору, и Рудольф II послал в Штутгарт курьера с требованием доставить Мюлленфельса к императорскому двору. Сообразив, что дело может зайти чересчур далеко, герцог велел от греха подальше повесить Мюлленфельса. Того привели на казнь в одежде, расшитой золотыми блестками, и вздернули на позолоченной виселице. Однако философский камень был утерян безвозвратно, и Сендивогий окончил свои дни в нищете.
Следующая знаменитая трансмутация, о которой пойдет речь, не подтверждена показаниями очевидцев, однако ее стоит упомянуть по двум причинам. Во-первых, рассказ самого адепта о ней внушает доверие, а во-вторых, подлинность трансмутации косвенно подтверждается тем, что алхимик, сообщающий о ней, неожиданно разбогател. Герой этой истории - прославленный Никола Фламель (1330 - 1418), которого едва ли не боготворили многие поколения герметистов и высоко чтили соотечественники-французы. Во многих отношениях Фламель был исключением среди адептов.
Если во все эпохи и у всех народов большинство алхимиков получали в награду за свою преданность искусству лишь разочарования, разорение и отчаяние, то Никола Фламель был баловнем судьбы, и жизнь его текла счастливо и безмятежно. Он не только не издержался на опыты magnum opus, напротив - его скромное состояние почти мгновенно умножилось и превратилось в настоящее богатство. Это богатство он вкладывал в милосердные и богоугодные дела, которые надолго пережили его самого и освятили его память.
Фламель был переписчиком. Среди книг, проходивших через его руки, несомненно попадалось и множество алхимических трактатов, но ни один не привлек внимания Фламеля в такой степени, как некий фолиант, приобретенный им всего за два флорина, - "с позолотой, очень старинный и объемистый. Он был сделан не из бумаги или пергамента, а из восхитительных пластинок коры, снятой с молодых деревьев". С помощью этой книги и благодаря советам некоего еврейского доктора, с которым он познакомился во время паломничества в Испанию, Фламелю удалось, по его собственному признанию, открыть секрет трансмутации. Проводить эксперимент ему помогала жена; присутствовала она и при появлении золота в сосуде. Фламель так описывает это памятное событие:

Случилось это в понедельник, семнадцатого января, около полудня, в моем доме, в присутствии одной лишь Пернелл [супруги Фламеля], в год возрождения человечества тысяча триста восемьдесят второй.
Затем, неукоснительно следуя словам книги, я произвел проекцию этого красного камня на такое же количество ртути (снова в присутствии одной лишь Пернелл, в том же доме, около пяти часов вечера) - и получил из нее почти столько же чистого золота, которое, будучи более мягким, бесспорно лучше золота обычного.
Скажу откровенно: я проделал это трижды с помощью Пернелл, которая понимала все это не хуже меня, так как помогала мне в моих операциях; и, несомненно, попытайся она совершить это самостоятельно, она достигла бы успеха так же, как и я.
Преуспев однажды, я уже свершил достаточно, но мне доставляло большое удовольствие наблюдать и созерцать восхитительную работу природы в сосудах...
Долгое время я опасался, что Пернелл не сможет скрыть избытка радости, степень которой я мог оценить по тому, что испытывал сам, и боялся, как бы она не проронила своим родичам словечко о великих сокровищах, которыми мы теперь обладали; ибо от избытка радости человек теряет рассудок так же, как и от великой тяжести на сердце; но Всевышний милостью своей не только исполнил мою душу таким счастьем, но и даровал мне супругу сдержанную и мудрую, - ибо она сверх того была способна не только рассуждать, но и делать все в согласии с рассудком, и была осмотрительнее, чем обычно бывают женщины; и превыше всего достойно похвалы то, что она была чрезвычайно набожной, а потому, лишившись надежды выносить детей и будучи уже в возрасте немолодом, обратила, как и я, свои помыслы к Богу и предалась делам милосердным.

Никола и Пернелл основали и обеспечили постоянным доходом четырнадцать больниц, три часовни и семь церквей в Париже. "В Булони мы совершили почти столько же, сколько в Париже, не говоря уже о помощи, которую мы оба оказывали нуждающимся, в особенности вдовам и сиротам. Но если я назову здесь их имена, прикрываясь маской добродетели, то обрету награду только в мире сем, да и особы, о которых идет речь, будут этим недовольны". Слова Фламеля внушают доверие своей прямотой и скромностью; назвать их исповедью шарлатана не поворачивается язык. Арка, которую построили на средства Фламеля на парижском кладбище Невинноубиенных младенцев, украшена фресками, аллегорически представляющими великую тайну алхимии. Эти фрески превратились в объект паломничества для герметистов XVII - XVIII веков. Заявленный успех Фламеля стимулировал дальнейшее развитие алхимии и обеспечил этому искусству популярность на долгое время.
Познакомившись со всеми этими удивительными сообщениями, невольно склоняешься к тому, чтобы уверовать в трансмутацию. Что можно им противопоставить? Возможно, хотя и маловероятно, что короли и герцоги воздавали должное хитрости удачливых адептов, а вовсе не их истинным алхимическим способностям. Разве в более поздние времена монархи не вознаграждали за ловкость рук самых обычных фокусников, появлявшихся у них при дворе? Этот обычай сохранялся и в начале XX века. Вопрос в том, верили ли на самом деле в чудотворную силу своего искусства Фердинанд, Рудольф, Фредерик и прочие августейшие алхимики. Если да, то зачем им понадобилось награждать тех, кто пытался обмануть их? И зачем им понадобилось защищать алхимию и доказывать ее могущество? Чтобы прочие европейские монархи поверили в их несметные богатства и способность воевать сколь угодно долго? А как насчет сухих и трезвых свидетельств, которые приводят серьезные ученые - Мартини, Цвингер, Динхайм, Гельвеций и другие? Неужели их тоже было легко обмануть? А ведь кое-кто из них проводил операции собственноручно. Иногда заявляют, будто на самом деле алхимики-шарлатаны украдкой добавляли в тигель какое-то золотосодержащее вещество. Какой проницательный вывод! Можно подумать, что опытный ученый купился бы на такое грубое трюкачество.
Мало того, хотелось бы знать, как авторы этой "гипотезы" ответят на вопрос: какое золотосодержащее вещество смогло бы превращать в золото столь значительные количества неблагородного металла? И куда девался при этом сам исходный металл? Такое чудесное вещество ни в чем не уступало бы пресловутому философскому камню. Может быть, все эти серьезные ученые просто хотели разыграть своих коллег? А если нет, то разве стали бы они вставлять вымышленные истории в научные трактаты? Возможно, у них были какие-то свои мотивы защищать алхимию - ту самую алхимию, которую прежде они так ревностно опровергали. Но такие мотивы должны были быть поистине очень вескими. Ибо едва ли кто-то из этих прилежных естествоиспытателей пожелал бы рискнуть карьерой и добрым именем во имя пустяка. С какой бы стороны мы ни подошли к этой проблеме, тайна остается тайной. До сих пор еще ни одному доводу разума удалось сорвать с нее покровы чуда.

Наследие проклятых

"Змеи, моей прабабки, следуй изреченью,
Подобье Божие утратив в заключенье"
И.В.Гете, "Фауст"

В прошлом многие ученые занимались алхимией наряду с другими науками - геометрией, математикой и т.д. Но были и адепты, чьим единственным занятием оставалась добыча философского камня. Что толку тратить время на другие области знания, - полагали они, - если камень наградит своего владельца всеми моральными и интеллектуальными достоинствами? Они изучали герметизм не как частную область науки, а как всеобъемлющее искусство, которое заключает в себе все сущее и, в том числе, питает разум и наставляет душу на путь истинный. Такие "специалисты" были мистиками, хотя и не следовали ортодоксальному католицизму; были учеными, хотя и не обладали научным знанием, доступным в ту эпоху; были ремесленниками, не способными, однако, передать другим секреты своего ремесла. Они были сектантами - "трудными детьми" своего времени.
Психоаналитики обнаружили невротический характер алхимических аллегорий и опытов, указав на пристрастие адептов к процессам гниения, на склонность экспериментировать с ядовитыми субстанциями, на нездоровое эротическое любопытство, граничащее с вуайеризмом, на возвеличение образа гермафродита, и так далее. Если они правы, то психика алхимика удивительно напоминает психику художника в том виде, в каком она представляется Фрейду. В обоих случаях из аномального рождается нечто ценное и полезное. Выражаясь языком алхимии, можно сказать, что непосредственно за стадией гниения следует возгонка-сублимация.
Моральные и интеллектуальные постулаты алхимической доктрины не были для адепта теорией, оторванной от жизни. Убежденный алхимик искренне желал блюсти "чистоту сердца", быть милосердным и благочестивым: он твердо знал, что камень может быть дарован только достойному. Однако представления алхимика о том, что есть благо, отличались от воззрений, принятых в обществе. Представители духовной и светской власти неизменно терзались сомнениями, когда им приходилось решать, как относиться к герметисту: воздать ли ему почести как возвышенному и чистому душой мудрецу - или стереть его с лица земли как шарлатана и святотатца. По сравнению с этой глобальной проблемой вопрос о том, возможно ли превращать свинец в золото, казался сущим пустяком. С середины XIV до конца XVI века эффективность алхимии, в целом, не вызывала сомнений: в юридических документах факты трансмутации довольно часто предстают как бесспорные. В 1668 году канцелярия города Бреслау выдала алхимику Кирхофу диплом, удостоверяющий его право на алхимическую практику.
Средневековые папы, как правило, не проявляли к алхимии открытого интереса. Лишь немногие из них разделяли примечательный скептицизм Иоанна XXII, чья булла против этого искусства (1317 г.) начиналась так: "Несчастные алхимики обещают то, чего дать не могут. Они именуют себя мудрецами, но сами падают в ямы, которые роют для других. Они заявляют смехотворные претензии на то, что овладели искусством алхимии. Но невежество их становится явным, как только они начинают цитировать старых авторов; они не нашли того, что найти невозможно, но до сих пор надеются обрести это в будущем"(*. Всего за несколько лет до обнародования этой буллы Арнальдо де Виланова совершил на глазах Его Святейшества две успешные трансмутации. Известен также остроумный ответ, который папа Лев X якобы дал на алхимическую поэму, посвященную ему алхимиком Аврелием Авгурелли. Авгурелли рассчитывал получить щедрую награду, но Лев X, не будучи особым поклонником золота, вручил алхимику красивейший - но совершенно пустой - кошелек: тому, кто умеет делать золото, нужно для него достойное хранилище.
Средневековые короли не отличались таким равнодушием. В 1380 году король Франции Карл V запретил всякие алхимические опыты. Некий злосчастный адепт, осмелившийся пойти против воли монарха, был схвачен и едва избежал петли. После смерти короля этот закон предали забвению. Генрих IV Английский в 1404 году издал указ следующего содержания: "Отныне и впредь никто не смеет под страхом судебного преследования умножать золото и серебро, а также прибегать к мошенничеству с целью преуспеть в своих замыслах". В этом поставлении проводилась определенная грань между истинной и шарлатанской трансмутацией, но на него не обращали внимания ни фокусники, ни убежденные герметисты. В 1418 году запрет на занятия алхимией был введен в Венецианской республике, но эффективность этой меры оказалась ничуть не выше, чем в Англии. С развитием капитализма отношение монархов к алхимии изменилось. Стоило королям и князьям учуять запах золота (читай - власти), они становились сама любезность. Стоило им разочароваться, они подвергали виновного наказаниям, с жестокостью которых не сравнились бы и самые суровые из средневековых законов, направленных против герметизма. Жажда золота и научный интерес побудили нескольких монархов самолично заняться проблемой трансмутации. Среди них особое место занимают уже знакомые нам императоры Рудольф II (1552 - 1612) и Фердинанд III (1608 - 1657), опекавшие алхимиков и оказывавшие им финансовую поддержку.
Многие теологи чувствовали, что герметическая философия не согласуется с христианскими догмами (хотя против алхимической практики как таковой они выступали редко). Их не вводили в заблуждение частые цитаты из Библии в трудах алхимиков. За видимой скромностью герметистов таилась преступная гордыня. Они указывали путь к спасению, явно отличавшийся от проповедуемого церковью.
В предыдущих главах уже шла речь о том, что искусство алхимии (как и все иные попытки постичь тайны природы) воспринималось как бесплодное и проклятое знание. С ним ассоциировалось два ужасных преступления: бракосочетание земных женщин с падшими ангелами и первородный грех Адама, вкусившего плод с древа познания. Далее мы обнаружили, что герметизм был тесно связано с гностицизмом: герметисты заимствовали у гностиков символ змея.
Фундаментальное расхождение между гностицизмом и католицизмом заключается в различии концепций вины. Ортодоксальная церковь смиренно признавала первородный грех и заявляла, что единственный путь к спасению лежит через примирение с оскорбленным Богом-Отцом. Это примирение свершилось, когда Сын добровольно принес себя в жертву, смыв Своей кровью Адамов грех. Но многие гностические секты не признавали первородного греха: они оправдывали поступок Адама несправедливостью Бога. Как уже говорилось, они утверждали, что творец материального мира - не более чем несовершенный создатель несовершенной вселенной. Он-то и есть ветхозаветный Бог, ревнивый и завистливый тиран, побудивший евреев распять Христа. Сын погиб в результате коварных происков отца. Таким образом, гностики вывернули обвинение наизнанку и спроецировали свое чувство вины на обвинителя - оскорбленного отца.
Ранние алхимики почти наверняка разделяли эту концепцию. Их эмблемы - древо и змей - по-видимому, и для них являлись символами событий, свершившихся в саду Эдема. Понимали ли эту символику более поздние адепты и было ли им известно истинное происхождение алхимической доктрины, - неясно. Но в любом случае алхимия сохранила еретические представления о том, что дорога к божеству лежит через обретение знания (sophia): душа и дух должны слиться воедино, т.е. вера должна быть тождественна научному знанию. Разум, с точки зрения адепта, имеет божественную природу наравне с душой; герметисты нередко вообще не различали эти два понятия.
Несмотря на все богатство алхимической символики, мы не найдем в ней образа распятого Спасителя - несмотря на то, что льющаяся кровь является символом четвертой стадии трансмутации. Вместо Христа алхимики изображают избиение невинных младенцев царем Иродом, преступным отцом народа. Шестую стадию алхимического процесса Фламель представляет символом распятого змея, словно намекая на гностическую идею спасения через мудрость. В герметических аллегориях Лямбшпринка отец и сын вступают в открытый конфликт, а в примирении их разум участвует наравне с духом. Но примирение обязательно предваряется разделением. Дух говорит:

Ступай за мной, я проведу тебя повсюду,
К вершинам высочайших гор,
Дабы увидел ты, сколь велики земля и море,
И испытал бы истинное счастье.

На древнем чертеже Клеопатры фигурирует гностическая троица: отец, мать и сын. Концентрические круги в левом верхнем углу рисунка помечены символами золото, серебра и ртути, которые следует понимать как эмблемы членов этого небесного семейства. Намекает на присутствие женского начала в троице и Гермес Трисмегист, говоря: "Солнце ее отец. Луна ее мать". Алхимики сохранили представление о гностической троице в образе макрокосмического треугольника, углы которого символизируют солнце, луну и философский камень.
Примечательно также особое место, которое отводили герметисты женщине. На гравюре Майера роль подстрекательницы играет именно женщина, уподобляясь в этом своей праматери Еве. В образе женщины алхимики также представляли Природу. Алхимик следует по ее стопам, и этот путь ведет его к совершенству. Уместно вспомнить, сколь важную и активную роль играют Магдалина и София в событиях, изложенных автором гностического текста "Пистис София". Учтем и то, что центральное место в учении Симона Волхва занимала фигура земного воплощения небесной Матери. Фламель произвел свою знаменитую трансмутацию в присутствии жены. А трактат "Liber Mutus" рекомендует перед началом операции алхимику и его супруге преклонить колени и помолиться перед печью. Союз души и духа, мужской и женской сущностей имеет свой небесный прототип: союз солнца-отца и луны-матери или бракосочетание Софии с ее божественным женихом.
Столь важная роль, отводившаяся женщине в алхимической теории, связана с учением офитов, которые поклонялись Софии, указавшей людям путь к познанию. Не удивительно, что отцы церкви с самого начала формирования христианства яростно боролись против подобного возвеличения женщины. Павел в 1-м Послании к коринфянам без обиняков заявляет: "Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит. Если же они хотят чему научиться, пусть спрашивают о том дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви" (14:34-35). А для полноты картины Павел утверждает: мужчина "есть образ и слава Божия, а жена есть слава мужа" (1 Кор. 11:7).